-0.61%
66.02
-0.98%
67.1831
+0.04%
76.1000
+0.04%
1.1327
-0.07%
1210.37

Левиафан и сеть. Государство как страж интернета

13 августа, 15:20
108
До сегодняшнего дня попытки государства влиять на общественное мнение через социальные сети были безуспешны. Вмешательство силовых структур интерпретируется всеми сторонами процесса как симптом полной утраты контроля
Государство пытается решить нетривиальную задачу: втиснуть обратно в тюбик выдавленную из него зубную пасту. Субстанция расползается, не хочет идти вспять. Дело не ладится, и происходит срыв — удар по тюбику кулаком.
Это метафора. В действительности задача государства — усилить контроль за социальными сетями, которые продолжают доказывать свою эффективность в качестве инструмента массовой мобилизации. Последний пример — Армения. И хотя в России управленческая система сохраняет стабильность, именно скорость и внезапность изменений учат не доверять первичным ощущениям и даже аналитическим запискам экспертов.
Отчасти проблему можно было бы решить как через расширение границ экспертного пула, так и его допустимой идеологической маневренности, однако этого не произойдет, потому что свежий призыв экспертов надо сформировать и поддержать как минимум на федеральных каналах — ключевом инструменте публичной легитимации. Но позиции там надежно удерживаются старой гвардией, собранной вокруг ведущих еженедельных программ, которые в своей риторике ориентированы на анонимно-массовый сегмент («охлос»). А поскольку за управление телеканалами и за сетевые проекты в администрации президента отвечают разные структуры, то совершить перезагрузку не получается, хотя ее актуальность совершенно очевидна. Ближайший пример — информационная драма с пенсионной реформой.
При впечатляющих ресурсах, затраченных на сетевые проекты, пока нет ни одного яркого и успешного кейса, который можно привести в оправдание этих затрат.
Гипотетически еще можно вообразить себе создание некой буферной зоны публичных дискуссий, на которой происходит реальная полемика и даже легкий флирт с оппозиционной мыслью, но при этом сохраняется набор фигур, ценностей и инициатив, которые должны оставаться вне критики. Эксперимент был бы интересен, однако провести его в действующем контексте очень сложно. Во-первых, надо брать ответственность за то, чтобы установить ширину допустимого коридора. Во-вторых, фигур, согласных играть по правилам, немного, да и те периодически срываются.
Поэтому мы имеем дело с парадоксальной ситуацией: при впечатляющих ресурсах, затраченных на сетевые проекты, ни на федеральном, ни на региональном уровне пока нет ни одного яркого и успешного кейса, который можно привести в оправдание этих затрат. Возможно, по-другому обстоит дело с топовыми телеграм-каналами, часть которых аккуратно используется в качестве политтехнологического инструмента, например, для осаживания элит или подготовки общественного мнения к новым поворотам (разумеется, классический пример — «Незыгарь»). Однако каналы — это отдельная история, которая скорее подходит под категорию неинституциализированных медиа.
В последнее время soft power политтехнологов получила весомую поддержку. В регулирование сетевой сферы включились силовики. Энтузиазм и размах такого включения, впрочем, вызвал оторопь не только в обществе, но и в тех его сегментах, которые силовые структуры вызвались защищать. Открытие уголовных дел за участие в виртуальных группах, репосты и просто лайки стало приобретать капитальный размах. С разных сторон — от держателя сетевых платформ Mail.ru, которая находится под контролем абсолютно лояльного Алишера Усманова, до РПЦ и даже до вполне статусных государственных фигур — зазвучали призывы сбавить подобную активность силовых интервенций. Возникло ощущение искусственной невротизации процесса: как будто действия государства утрачивают единую скоординированность и все игроки начинают импульсивно действовать в меру своего понимания ситуации. А понимание это (крайне тревожный факт) перестало быть спущенным сверху «продуктом».
Может случиться так, что, сражаясь с виртуальными декорациями, власть пропустит более серьезную угрозу.
В отношении части сетевого сообщества такая силовая регулировка может оказаться успешной, если понимать под успехом формирование новой социальной фобии. По крайней мере жесткий прессинг вызовет здесь чувство растерянности и неустойчивости. Рационально вроде понятно, что силовые воздействия нацелены на группу, которую удается связать с понятием экстремизма. Однако сам факт того, что разрыв между виртуальным и физическим миром в сознании спецслужб преодолен, что сетевые истории обретают прямые последствия внутри физического мира, а именно в виде настойчивого звонка в дверь, выпотрошенного компьютера, допроса и тюремной камеры — сам этот факт будет оказывать для части пользователей сдерживающий характер. Тем более что граница между зонами дозволенного и запрещенного не освоена ни одной из сторон, и каждый участник вынужден интерпретировать свои действия из сложившихся прецедентов. А это значит, что появятся как юзеры, которые будут под воздействием страха проявлять повышенную осторожность, так и те, кто начнет стремиться к героизации свой биографии.
Получается интересная вещь. Используя силовые акции для контроля сетевого пространства, власть сама затемняет для себя эту сферу: провоцирует создание условных подпольев, скрытых кодов, отказов от известных и понятных символик в пользу внутреннего языка закрытых сообществ. У интернета масса возможностей уходить от контроля. Если принять распространенную гипотезу, что злополучная группа «Наше величие» была изначально срежиссирована, то аналогичные сообщества будут создаваться теперь с повышенной осторожностью, но при этом уж точно не исчезнут. Социальная сеть как изначально открытая, прозрачная среда (а значит, подверженная просмотру и анализу), начинает закрываться и сворачиваться вокруг своих внутренних, часто спрятанных центров. Легкими, но бессмысленными жертвами оказываются как раз те, кто воспринимает происходящее как игру, как виртуальную модель, где все понарошку, и поэтому легко попасться на провокацию. Силовые действия начинают восприниматься как психоз, как неумение справиться с ситуацией, как бессмысленная ярость циклопов.
Какова здесь оптимальная стратегия для власти (и для какой именно ее части) — вопрос открытый и вряд ли имеющий простое решение. Вообще сам по себе факт отождествления сетевого участника с физическим лицом вне сетевой игры — спорный момент. Субъект интернет-коммуникаций часто ведет себя по-другому, опирается на другие мотивы, чем в физической жизни. То, что в реальности часто воспринимается как жест одобрения или согласия, в интернете может носить характер демонстрации — «вот, смотри» — без какой-либо оценочной акцентуации. Лайк далеко не всегда носит характер полного согласия, репост может быть формой демонстрации, а не продвижения. Важно осознать, что пользователь, попав в сетевую волну, часто теряет свою субъектность, становится просто элементом сети, живущим по ее законам. Может случиться так, что, сражаясь с виртуальными декорациями, власть пропустит более серьезную угрозу. Это пустота позитивных смыслов. Такая пустота может быть заполнена чем угодно, и никакие внешние методы контроля здесь не будут эффективны.
Наверх